А. Б. Мигдал физик милостью божией

В 1946 году, после демобилизации, Андрей Михайлович позвонил мне с просьбой принять его на работу. Мы встретились у меня дома. Сначала я задал ему несколько научных вопросов, п выяснилось, что он очень мало знает или, вернее, мало что помнит после армии. Но форма незнания была необычной. На вопрос, какой спин у дейтона, он ответил «Это же ясно — либо ноль, либо единица». И это, разумеется, лучше, чем ответ «не знаю» или верный заученный ответ. Я стал его расспрашивать о том, чем он занимался в армии, и выяснилось, что он сделал несколько изобретений, которые были использованы в зенитной части, где он служил. Стало ясно, что этого человека следует взять на работу.
Я горжусь тем, что мне удалось разглядеть в этом провинциальном молодом человеке — Андрею тогда было 28 лет — необычайный характер мышления, размах и широту взглядов. Размах — одна из главных его черт — проявлялся во всем уже тогда. Он не стал подправлять свое непривычное имя Герш Ицковпч, скажем, на Григорий Исаакович, а как человек с размахом назвал себя Андреем Михайловичем.
В моем секторе в Институте атомной энергии, куда поступил Андрей, собрались люди духовно близкие и абсолютно преданные науке. Атмосфера была необычайно активная и творческая. Андрей немедленно воспринял стиль сектора, и наши научные споры с его приходом сделались еще более яростными. Как-то мы обсуждали очень трудный и запутанный вопрос, который требовал полного внимания. Андрей со своей активностью совершенно не давал сосредоточиться. После нескольких «последних» предупреждений я попросту вытолкал его за дверь. Но он и там не успокоился и через дверь прокричал «Сделайте подстановку единица на икс». Как рассказывают остальные участники, я схватился за голову и простонал «Боже мой, что мне делать!» Не помню, но очень возможно, что совет Андрея оказался правильным.
Был период, когда мы делали работу, для которой требовались контурные интегралы. Однажды Андрей заявил «Я разобрался в случае, когда у женщины три груди». Это означало, что он рассмотрел перевал, когда контур проходил между тремя равноотстоящими вершинами.
Однажды утром, придя на работу, Андрей торжественно объявил «У меня сегодня была бессонная ночь, зато я придумал, как должен быть организован идеальный колхоз. Прежде всего, колхоз приобретает два трактора». Виктор Михайлович Галицкий, у которого обо всем были точные сведения, заявил «Колхоз пе имеет права покупать тракторы». На это Андрей ответил «Ну, тогда мой проект отпадает». Так мы и не узнали, в чем он состоял —«без тракторов нечего и разговаривать».
С щедростью молодости мы с одинаковым темпераментом обсуждали как фантастические или абстрактные проблемы вроде машин, изготовляющих себе подобных, так и конкретные вопросы ядерной физики. Помню, как мы с Андреем «делали» теорию гетерогенного ядерного реактора. Это была теоретическая физика, не требовавшая того, в чем Андрей был особенно силен. Но и такой «рядовой» теоретической физикой было очень приятно и продуктивно с ним заниматься. Самая удивительная особенность, которая ставила его в своей области на первое место в мире, это неисчерпаемая инженерно-физическая фантазия. Нам, физикам-теоретикам, далеким от техники, не имеющим той инженерной жилки, которая в сильнейшей степени присутствовала у Андрея, его проекты поначалу казались фантастическими, но потом, к нашему изумлению, они начинали жить реальной жизнью. Это одна из его самых замечательных черт — способность фантазировать, но так, что фантазии осуществлялись.
Когда мы все по предложению Курчатова стали заниматься проблемой управляемой термоядерной реакции, Андрей почти каждое утро приходил с новыми идеями, которые мы обсуждали. К атому времени его необычайный дар физического изобретательства приобрел зрелость. Помню, как, придя утром после бессонной ночи, он рассказывал о только что придуманных магнитных ловушках. Слова «физическое изобретательство» требуют уточнения. Андрей никогда не ограничивался только идеей. Он рассматривал задачу всесторонне, используя весь необходимый арсенал теоретической физики,— находил интегралы движения, решал кинетическое уравнение, проверял устойчивость. Всестороннее теоретическое исследование инженерно-физических идеи было главной чертой его основных работ.
И что еще удивительно — он прекрасно знал возможности техники, хотя технику, так же как и физику, он узнавал не из книг, а «на слух». Без этого безудержная фантазия увела бы его далеко от реальности.
Наши отношения из близкой дружбы превратились во взаимную любовь. Эта любовь не ослабела и после переезда Андрея в новосибирский научный городок. Дружба не мешала нам подшучивать друг над другом. На банкете после международной конференции в новосибирском Академгородке я рассказал историю о двух попугаях «Первый умел петь, плясать и играть на гитаре и стоил дешево, тогда как второй ничего не умел, но стоил в два раза дороже. Когда покупатель спросил, почему он стоит дороже, продавец ответил, что это художественный руководитель первого попугая». II закончил я словами «Предлагаю тост за художественное руководство Института». Андрей ответил «Я принимаю этот тост, но должен заметить, что искусству руководить я в течение 10 лет учился у профессора Мигдала».
Андрей был уже академиком, когда меня избирали. На предвыборных обсуждениях он сказал Игорю Евгеньевичу Тамму «Вы прилагаете усилия, чтобы был избран Ваш ученик, а я хочу, чтобы избрали моего учителя».
Я всегда считал, что человек, старея, становится опытнее, осторожнее, но не мудрее. К Андрею эта истина неприменима — он с возрастом делался мудрее и даже внешне приобрел облик библейского мудреца.
Однажды Андрей начал лекцию со слов — «Физика — это же такая красавица». И красавица была к нему благосклонна. Он был физиком от рождения, не экспериментатор, не теоретик, а физик с большой буквы.
Я счастлив, что близко знал и многому научился у этого замечательного человека и великого физика и горжусь тем, что он считал себя моим учеником.